Шурик присел на скамейку в парке. Солнце грело спину, а он рассказывал. Случайным прохожим, которые замедляли шаг. История вырывалась из него сама, будто ждала этого момента годами.
Он говорил о Нине. Голос его то становился тише, то крепчал от волнения. Это была не просто студентка. И не только комсомолка. Она была — самым ярким солнечным лучом в его жизни. Просто красавица. Такое слово просилось само, без всяких сложных сравнений.
Они встретились в институтской библиотеке. Шурик тогда готовился к экзамену по сопромату. А она искала сборник стихов Асадова. Перепутали полки, их руки коснулись одного тома. Засмеялись оба. С этого всё и началось.
Нина могла часами говорить о космосе. Мечтала, что полетит к звездам. При этом отлично играла в баскетбол за факультетскую команду. У неё были веснушки на носу и смех, который слышали даже в соседнем коридоре.
Они гуляли по вечернему городу. Сидели на набережной, смотрели на огни. Она учила его видеть красоту в обычных вещах: в узоре на замерзшем окне, в звуке дождя по крыше. Шурик, всегда такой практичный, впервые начал замечать эти мелочи.
Потом была практика. Нина уехала на север, в геологическую экспедицию. Письма приходили редко, на тонких листках. Она писала о тундре, о северном сиянии, о людях. Каждую строчку он знал почти наизусть.
А потом письма прекратились. Пришло одно, последнее. Короткое. Остальное Шурик не рассказывал. Лицо его становилось другим, более спокойным и грустным. Он лишь сжимал в кармане старую фотографию, где они оба, молодые, смеющиеся.
С тех пор прошло много лет. Но он помнил всё. Каждую их встречу, каждый разговор. И теперь, сидя на этой скамейке, он делился этой историей. Не для жалости. А чтобы память о той, самой яркой любви, жила. Чтобы кто-то ещё, кроме него, знал, что такая Нина существовала. Студентка, комсомолка и просто красавица. Его красавица.
Прохожие слушали, кто-то минуту, кто-то дольше. Кто-то улыбался, кто-то вздыхал. А история, простая и невероятная одновременно, продолжала жить. Теплым осенним днем, в лучах заходящего солнца, на старой парковой скамейке.
